История ринопластики ⑩ — Почему мы берем ткани собственного тела, чтобы восстановить собственное тело

Позвольте мне взглянуть на это под необычным углом.

Вы вскрываете совершенно здоровую грудную клетку и извлекаете хрящ, прикрепленный к ребру. Вы придаете ему форму и помещаете внутрь носа. Вы повреждаете здоровую часть тела, чтобы спасти другую его часть.

Это и есть ринопластика с использованием аутологичного реберного хряща. И эта идея отнюдь не нова.

Вопрос, повторяющийся на протяжении 2600 лет

Во второй части Сушрута брал кожу со здорового лба или щеки, чтобы создать нос. В четвертой части Тальякоцци использовал здоровую внутреннюю поверхность плеча. В восьмой части Гиллис использовал здоровую грудную клетку и лоб.

Разные эпохи, разные страны, но одна и та же структура. Вы жертвуете чем-то в одном месте, чтобы вернуть что-то в другом.

Причина, по которой реконструктивная медицина так и не ушла от этого принципа, проста. Организм отторгает то, что ему не принадлежит.

Только собственные ткани приживаются в вашем теле без проблем. Поэтому, чтобы восстановить одно, приходится разрушить другое.

Дело не в том, что медицина не могла ответить на это в течение 2600 лет; ответа изначально просто не существовало. И поэтому вопрос всегда сводится к другому: чем именно вы готовы пожертвовать?

Аутологичный реберный хрящ начал использоваться в качестве трансплантата в конце 1800-х годов. Гиллис также пересаживал реберную кость при реконструкции лица во время Первой мировой войны.

Но вместе с реберным хрящом возникла и давняя проблема. Деформация (искривление).

Во время трансплантации вы можете придать ему желаемую форму. Затем, с течением времени, хрящ пытается вернуться к своей первоначальной форме.

Первым, кто указал на это, был Гиллис в 1920 году.

То есть эта проблема известна уже более ста лет. Современные обзоры по-прежнему называют искривление наиболее частым осложнением при пересадке аутологичного реберного хряща.

Я нахожу этот феномен любопытным.

Хрящ — это ткань, которая на своем прежнем месте выполняла совершенно иную работу. Он крепился к ребру, поддерживая грудную клетку, а в один прекрасный день его вырезают и помещают внутрь носа.

И со временем он пытается вернуться к той форме, которую имел прежде.

С медицинской точки зрения это вопрос расположения коллагеновых волокон и внутреннего напряжения.

Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с этим, мне кажется, что у ткани есть нечто вроде собственной памяти. Оказавшись на новом месте, она вовсе не спешит сразу принять новую роль.

И что же с этим сделали

Поиск решения этой проблемы стал центральной осью развития техник работы с реберным хрящом.

Одно из направлений заключалось в изменении способа его нарезки. Склонность к деформации варьируется в зависимости от того, как именно разделяется хрящ. Этот подход основан на понимании природы ткани и сотрудничестве с ней.

Другое направление полностью перевернуло эту идею. Не использовать хрящ целиком — измельчить его.

Сам по себе измельченный хрящ — концепция не новая, но широкую известность она получила в 2000 году, когда Эрол из Турции опубликовал метод его обертывания и пересадки.

В дальнейшем исследователи продолжили изучать способы уменьшения рассасывания за счет изменения материала обертки.

Именно этот второй подход впечатляет меня больше всего. Потому что это метод, который не пытается победить ткань, а признает, что победить ее невозможно. Если использовать хрящ целиком, сила, возвращающая его к исходной форме, продолжает действовать. Если же разделить его на мелкие части, эта сила рассеивается.

То, к чему привел век проб и ошибок, оказалось не техникой подчинения ткани, а способом обойти ее природу — мне кажется, это наглядный пример того, что прогресс в медицине не всегда приходит в форме победы и завоевания.

О заблуждении, что реберный хрящ предназначен только для повторных операций

Позвольте мне разобрать одну распространенную в Корее мысль: о том, что реберный хрящ используется только при повторных операциях.

Легко понять, откуда взялась эта идея. При повторных операциях часто не хватает пригодных тканей, поэтому ситуации, требующие применения реберного хряща, возникают регулярно, и именно тогда люди чаще всего впервые о нем слышат.

Однако критерий заключается не в том, какая это по счету операция. А в том, какой объем структурной поддержки требуется этому носу. Бывают первичные операции, для которых оптимален реберный хрящ, и повторные, для которых в нем нет необходимости.

Но когда я все же рекомендую собственный реберный хрящ, есть одна вещь, о которой я всегда говорю в первую очередь.

Для этого требуется дополнительный разрез на грудной клетке.

Это звучит очевидно, но в этом и заключается суть операции. Вы отдаете часть ребра, чтобы обрести нос.

Остается небольшой шрам, требуется период восстановления, и присутствуют болевые ощущения. Материала, обладающего одними лишь преимуществами, не существует.

Поэтому принятие решения сводится к одному: находится ли этот нос в таком состоянии, которое оправдывает подобные жертвы?

Если он нужен, я его использую. Если нет — не использую. Пожалуй, это все, чем я могу ответить на вопрос, волнующий человечество вот уже 2600 лет.

Сушрута, делавший разрез на лбу, Тальякоцци, фиксировавший руку на одном месте, — они принимали в точности такое же решение.

Превышает ли то, что человек может получить взамен, то, от чего ему приходится отказаться? Техника стала несравнимо более совершенной; природа же этого решения не изменилась ни на йоту.